Юлия Нестерова
Содержание статьи:
Представьте: человека взяли в заложники, угрожают оружием, он полностью во власти преступников. А после освобождения отказывается давать против них показания. Это психологическая реакция, которую называют стокгольмским синдромом. Объясняем, почему психика встает на сторону врага, и можно ли это исправить.
Стокгольмский синдром — это нелогичная на первый взгляд психологическая реакция, при которой жертва насилия или захвата начинает испытывать симпатию к агрессору, привязывается к нему и даже встает на его защиту. Однако, как подчеркивают эксперты, официального диагноза с таким названием не существует.
«В психотерапевтической номенклатуре не существует такого диагноза. Соответственно, от этого не лечат, потому что в спектр диагнозов это не входит», — поясняет Екатерина Пастухова, экзистенциальный аналитик, психотерапевт с практикой более 20 лет, методолог.
На фото: © Екатерина Пастухова, экзистенциальный аналитик, психотерапевт с практикой более 20 лет, 2026
Стокгольмский синдром в психологии — это скорее описательная модель защитного механизма психики, которую важно понимать, чтобы вовремя распознать деструктивные отношения.
«Простыми словами, это возникновение положительной эмоциональной связи между жертвой и тем, кто угрожает ее безопасности, что противоречит логике самосохранения», — объясняет Мария Белан, психолог и сексолог.
На фото: © Мария Белан, психолог и сексолог, 2026
В массовой культуре это явление чаще всего описывают как синдром, когда жертва влюбляется в похитителя, хотя на деле чувства могут быть сложнее: от благодарности и жалости до глубокой привязанности.
Название термина напрямую связано с конкретным событием, произошедшим в столице Швеции. Это история потрясла мир и заставила психологов по-новому взглянуть на природу травмы.
Феномен получил название по месту своего «открытия» — площади Норрмальмсторг в Стокгольме. В англоязычных источниках он закрепился как stockholm syndrome и сегодня используется психологами по всему миру.
В августе 1973 года двое рецидивистов, Ян-Эррик Олсон и Кларк Улофссон, захватили банк «Kreditbanken» и шесть дней удерживали в заложниках сотрудников. Одна из заложниц, Кристин Энмарк, связалась с премьер-министром Швеции Улофом Пальме, но получила от властей ответ, что ее жизнь не является приоритетной и она «возможно, должна умереть на своем посту».
«Гарантии для заложников никто не дал, — комментирует Андрей Кашкаров, психоаналитик, автор книг по психологии, член Ассоциации когнитивно-поведенческой психотерапии. — Энмарк стала сотрудничать с грабителями и подчинилась их требованиям с целью повысить шансы на выживаемость в условиях отсутствия альтернативной защиты».
На фото: © Андрей Кашкаров, психоаналитик, автор книг по психологии, член Ассоциации когнитивно-поведенческой психотерапии, 2026
После освобождения произошло невероятное: жертвы отказались выдвигать обвинения, защищали грабителей в суде и даже собирали деньги на их адвокатов. Страх умереть от действий властей во время штурма превысил страх от действий двух грабителей.
Одну из заложниц настигло чувство настолько сильной привязанности, что она даже обручилась с одним из преступников. Криминалист и психиатр Нильс Бейерот, участвовавший в той операции, назвал это явление «стокгольмским синдромом» и ввел в научный оборот.
Почему жертва вместо ненависти начинает испытывать симпатию к тому, кто угрожает ее жизни? Психологи единодушны: синдром Стокгольма — это не ошибка или глупость, а врожденный защитный механизм психики, который срабатывает на бессознательном уровне.
Вот основные причины того, почему возникает стокгольмский синдром:
Когда жизнь под угрозой, а сбежать или дать отпор нельзя, мозг ищет способ выжить любой ценой.
«В ситуации полной беспомощности и зависимости от воли агрессора мозг бессознательно запускает процесс адаптации. Выживание становится возможным, если интерпретировать действия захватчика как потенциально добрые, а его самого как защитника, даровавшего жизнь», — объясняет Мария Белан.
Проще говоря, психика решает: если я не могу победить врага или сбежать от него, нужно сделать так, чтобы он стал другом.
Ситуация усугубляется, если жертва изолирована. «Агрессор становится единственным источником и опасности, и спасения: «Я могу тебя спасти, а могу что-то с тобой сделать», — отмечает Ирина Меркулова, магистр психологии, практикующий психолог. — Все внимание и все эмоции жертвы завязаны на одном человеке». У нее просто нет других опор — ни физических, ни эмоциональных.
На фото: © Ирина Меркулова, магистр психологии, практикующий психолог, 2026
Ключевую роль, по мнению всех экспертов, играет контраст между насилием и внезапно проявленной «заботой». «Наша психика всегда стремится нас защитить, — комментирует Екатерина Пастухова. — Если обидчик не чудовище, а, например, сам жертва, то тогда это совсем другое дело — тогда можно почувствовать себя в более устойчивом состоянии рядом с ним».
Чередование жестокости и добрых жестов (дал воды, разрешил позвонить) создает мощнейшую эмоциональную связь. Жертва начинает цепляться за эти моменты, воспринимая их как искреннюю заботу, и надеется, что «хороший» агрессор победит «плохого».
Не все люди в одинаковой ситуации становятся жертвами синдрома. Эксперты уточняют, что восприимчивость выше у тех, кто раньше уже переживал насилие или травмы. Важную роль играет низкая самоценность, склонность к зависимым отношениям, определенный бэкграунд жертвы, который делает человека более уязвимым к формированию травматической связи.
Стокгольмский синдром — это не просто «жалость к обидчику», а системное изменение восприятия реальности. Психологи выделяют три направления, по которым можно распознать этот защитный механизм: то, как жертва мыслит, что чувствует и как ведет себя.
В голове у жертвы происходит подмена понятий. Она перестает адекватно оценивать источник опасности. «В мыслях человек думает: «Он не такой плохой, он меня защищает, другие его просто не понимают, я и сам виноват», — описывает этот процесс Ирина Меркулова.
Екатерина Пастухова добавляет ключевой симптом — чувство вины и отрицание самого факта насилия: «Жертва часто винит себя, считая, что все из-за нее, что она сама это спровоцировала или как-то не так себя повела. Она оправдывает агрессора, подчеркивает его хорошие стороны, минимизируя насилие».
Эмоции жертвы становятся противоречивыми и нелогичными для стороннего наблюдателя.
«На уровне чувств происходит смешение: страх мешается с благодарностью, жалостью, сочувствием, иногда даже с влюбленностью и сильной привязанностью», — комментирует Ирина Меркулова. Иногда дело доходит до романтического увлечения — тот самый случай, который в народе назвали синдромом любви к похитителю.
Особенно ярко этот феномен описан Марией Белан: «Жертва демонстрирует позитивные чувства к агрессору, ищет его одобрения и оправдывает его действия». При этом рождается иррациональная благодарность за то, что агрессор «подарил жизнь» или проявил минимальную человечность.
Самый заметный и парадоксальный признак синдрома заложника — защита агрессора. Жертва отказывается сотрудничать с теми, кто пытается ее спасти, и сопротивляется разрыву, даже когда очевидно, что отношения разрушают ее жизнь.
«В поведении жертва начинает защищать агрессора, отказывается сотрудничать с теми, кто пытается помочь, и сопротивляется разрыву, даже когда очевидно, что в отношении нее идет разрушительное поведение», — поясняет Ирина Меркулова.
Жертва одновременно испытывает негативные эмоции к тем, кто пытается ее спасти, например, к правоохранителям. Возникает страх не перед абьюзером, а перед разлукой с ним.
Хотя термин родился из криминальной хроники, в современном мире стокгольмский синдром чаще всего встречается не в захваченных банках, а в обычных квартирах — в отношениях между близкими людьми. Эксперты психологии сходятся во мнении, что это один из вариантов деструктивных отношений, где насилие и привязанность оказываются неразрывно связаны.
«Если посмотреть на близкие отношения, на пары, то это вариант деструктивных, но очень устойчивых отношений с высоким уровнем агрессии и зависимости, — поясняет Ирина Меркулова. — В семье или паре есть хроническое психологическое, а иногда и физическое насилие, контроль и унижение. Периоды агрессии чередуются с «медовыми» фазами, подарками, извинениями, слезами, обещаниями, а потом снова угрозы и насилие».
Почему же жертва не уходит? Казалось бы, если отношения приносят боль, их нужно разорвать. Но психика жертвы стокгольмского синдрома работает иначе. «Парадокс: человеку есть куда идти, есть поддержка, есть к кому обратиться, и вроде бы финансовой зависимости нет, но почему-то он не уходит, — комментирует Екатерина Пастухова. — Дело в том, что эмоциональная зависимость и страх разрыва сильнее. Наш мозг выбирает знакомую боль».
Андрей Кашкаров предлагает более глубоко взглянуть на природу такой связи, разделяя зависимость на добровольную и вынужденную. Это важное уточнение, которое позволяет не ставить знак равенства между разными ситуациями.
В первом случае, по словам эксперта, «вообще нет роли пострадавшего, так как события развиваются без принуждения». Речь идет о ситуациях, где насилие воспринимается как социальная норма. Андрей Кашкаров приводит исторический пример: «Женщина понимает право мужа на физическое воздействие как одобряемое в обществе поведение — к примеру, в XIX веке в России, когда дворовых баб нередко мужья поколачивали... Более того, «не бить» — значит выделяться в социальной группе». В такой ситуации жертва просто не воспринимает происходящее как опасность, живет по принципу «бьет — значит любит».
Второй случай — это ситуация вынужденной зависимости, где действительно можно говорить о жертве давления. Но и здесь, предупреждает Андрей Кашкаров, важна диагностика: «Насколько условная жертва провоцирует, и насколько условный агрессор действует адекватно ситуации». Это замечание особенно актуально сегодня, когда, по его словам, «определение абьюза значительно сместилось, им уже называют чуть ли не уничижительный комментарий в социальной сети».
Андрей Кашкаров выделяет четыре условия, без которых стокгольмский синдром в отношениях не сформируется:
Стокгольмский синдром может проявляться не только в романтических отношениях, но и в других иерархических структурах, где есть зависимость и давление.
«Это могут быть неуставные отношения в армии («дедовщина»), — отмечает Андрей Кашкаров. — В связке мастер и стажер — на производстве или в спорте: подчинение развивающегося спортсмена жестким требованиям тренера, преданность начальнику в служебных отношениях и так далее».
Ярким примером феномена является случай с похищенной наследницей Патрисией Херст, которая присоединилась к своим похитителям и участвовала в преступлениях. Показательна история и австрийки Наташи Кампуш, которую восемь лет держали в подвале. В интервью она никогда не говорила плохо о своем похитителе, часто защищала его. В обоих случаях жертвы демонстрировали сложные, противоречивые чувства к своим агрессорам, что подтверждает глубину и иррациональность этого защитного механизма.
Оливия Косс, кандидат психологических наук, профессиональный психолог, когнитивно-поведенческий терапевт с опытом 14 лет, приводит примеры из личной практики, которые наглядно показывают, как стокгольмский синдром маскируется под «сложные отношения».
На фото: © Оливия Косс, кандидат психологических наук, профессиональный психолог, когнитивно-поведенческий терапевт с опытом 14 лет, 2026
Случай Елены, 28 лет
Елена жила в браке с мужем, который сочетал публичную демонстрацию заботы с жестоким насилием. Муж принуждал ее носить откровенные наряды на светских мероприятиях, а затем в приступах патологической ревности устраивал скандалы и применял физическое насилие. После каждого эпизода насилия следовало раскаяние: он падал на колени, рыдал и говорил, что она — единственный свет в его жизни. Муж убеждал ее, что только она способна его понять и спасти от его же «демонов».
Парадокс заключался в реакции жертвы: «После побоев Елена видела не агрессора, а несчастного, сломленного человека, которого она обязана вылечить своей любовью, — рассказывает Оливия Косс. — Прятала синяки от родных и защищала его, говоря, что никто не понимает их сложных, но глубоких отношений».
На психотерапевтических сессиях Елена яростно доказывала невиновность мужа и признавалась: после каждого приступа жестокости она любит его все больше и уже почти ждет повторения таких эпизодов.
Случай Андрея, 32 года
История Андрея демонстрирует, что абьюз не имеет пола. Он выбрал жену, копирующую модель поведения его матери в детстве. Отношения строились по схеме «наказание — поощрение»: «Она швыряла в него кухонную утварь, публично пинала и толкала, применяла жестокие физические наказания». После этого жена умело перевоплощалась в «ангела-хранителя».
Андрей настолько поверил в свою «никчемность», что искренне защищал жену и считал себя виноватым в ее поведении. Ситуация изменилась лишь после того, как родственник случайно рассказал ему, что предыдущего партнера этой женщины постигла такая же участь.
Оливия Косс объясняет эти случаи механизмом, который психологи называют «травматической повторяемостью».
«Психика бессознательно стремится воспроизвести травматический опыт, чтобы «доиграть» его, попытаться получить другой исход, обрести контроль там, где когда-то была беспомощность, — комментирует Оливия. — Ребенок, которого били, был бессилен. Взрослый бессознательно выбирает похожего партнера, надеясь: «В этот раз я смогу все изменить. В этот раз меня полюбят».
Эксперт подчеркивает: «Это не про глупость. Это про незавершенную травму». Когда в детстве любовь была неразрывно связана с болью, в нервной системе закрепляется опасная связка: боль = близость. Спокойный, безопасный партнер может ощущаться как скучный. А агрессивный — «живой», «настоящий», «до безумия любящий».
Отвечая на вопрос о лечении, эксперты единодушны в одном: поскольку официального диагноза «стокгольмский синдром» не существует, говорить о классическом лечении не совсем корректно. Однако это не означает, что состояние жертвы не требует помощи — просто работать нужно не с «синдромом», а с травмой и ее последствиями.
Первый и самый важный шаг в вопросе «как избавиться от стокгольмского синдрома» — это обеспечение безопасности и полный разрыв контакта с агрессором.
«Для качественной психотерапии необходимо ослабить эмоциональную связь жертвы и нападающего, разъединить их физически и географически, — поясняет Андрей Кашкаров. — При длительном отсутствии контакта, когда жертве обеспечена долговременная безопасность, нет возможности видеть и слышать объект возникшей привязанности, зависимость может нарушаться».
После того как безопасность обеспечена, начинается длительная психологическая работа. Мария Белан описывает этот процесс так: «Терапия включает в себя проработку травматического опыта, укрепление самооценки, развитие критического мышления и формирование здоровых границ. Ключевую роль играет создание безопасной среды, в которой жертва может постепенно признать пережитое насилие без чувства вины и стыда».
Необходимо комплексно работать с этим состоянием, потому что оно тесно связано с травмой, ПТСР, депрессией, тревожными расстройствами и зависимостью. Параллельно важно выстраивать другие отношения, где есть поддержка, любовь, защита и привязанность. Не обязательно отношения мужчины и женщины — это могут быть дружеские или родственные связи».
Эксперты предупреждают: процесс выхода из травматической связи не всегда линейный — зависимость может то ослабевать, то усиливаться. Хоть работа предстоит сложная, оптимистичный исход возможен.
Мария Белан резюмирует: «Полное исцеление возможно при условии длительной психологической поддержки и, что важно, полного прекращения контакта с агрессором, что часто является самым трудным шагом».
Важно понимать: жертве нужна не просто терапия, а помощь в выстраивании совершенно нового образа жизни и отношений, где насилие больше не будет восприниматься как норма или проявление любви.
Психика и тело связаны неразрывно: чем лучше мы чувствуем себя физически, тем устойчивее становимся к стрессу и тем яснее мыслим. Оформите подписку на «ЖИВИ!» и получите безлимитный доступ к 170+ программам по 60+ направлениям.
— Что такое стокгольмский синдром простыми словами?
Это парадоксальная психологическая реакция, при которой жертва насилия или захвата начинает испытывать симпатию, привязанность к агрессору и даже защищает его, что противоречит логике самосохранения.
— Почему возникает стокгольмский синдром?
Это защитный механизм психики в ситуации угрозы жизни и полной зависимости от агрессора: мозг бессознательно пытается снизить страх через идентификацию с тем, кто контролирует ситуацию, особенно если агрессор проявляет «маленькие акты доброты» на фоне насилия.
— Может ли он быть в отношениях?
Да, в современном мире стокгольмский синдром чаще всего встречается именно в отношениях — это деструктивная связь, где периоды агрессии и унижения чередуются с «медовыми фазами», а жертва искренне защищает партнера и не видит выхода.
— Как лечат стокгольмский синдром?
Поскольку официального диагноза не существует, работают не с «синдромом», а с последствиями травмы: сначала обеспечивают полную безопасность и разрыв контакта с агрессором, затем проводят психотерапию. Сеансы психотерапии помогают жертве восстановить самоценность и перестроить восприятие насилия.
— Кто придумал термин «стокгольмский синдром»?
Термин ввел криминалист и психиатр Нильс Бейерот, который анализировал захват заложников в банке Стокгольма в 1973 году.
Работа с травмой требует ресурсов. Чтобы их восполнять, важно заботиться о теле — оно держит удар и помогает оставаться на ногах. Приступайте к онлайн-тренировкам с нашей видеотекой! Бесплатные упражнения, мягкие практики для снятия стресса и расслабляющая йога уже ждут вас. Укрепите тело сегодня — дайте психике опору, которую никто не отнимет.
Темы публикации
Юлия Нестерова
Содержание статьи:
Смотрите также:
152px
152px
Статьи по теме
Синдром хронической усталости – это заразно?
Не хочу я это слышать!
Татьяна Лисицкая о том, что важно себя любить
Юлия Зайченкова сохраняет здоровье, думая о хорошем
Паническая атака
Фотошоп угрожает душевному здоровью
Результаты тестов «Неизвестный миру зверь» и «Человек под дождем»
Йога — спасательный круг для мозга
Регистрация
